Пумпурс и уши
Андрейс Пумпурс с детства страдал из-за своих волосатых ушей.
Просто проходу ему не было от насмешек одноклассников и
сослуживцев. Что он только не дeлал! И в Москву уехал, и в
армию пошел, и офицером стал, а нет-нет, да и вырвется у
кого-нибудь обидное словцо. И тогда решил Пумпурс писателем
стать: в Латвии в то время писателей мало было, и их очень
уважали. Но стало только хуже. То Райнис обзовет, то Алунанс
эпиграмму напишет, то Упит на вечеринке волосатые уши признаком
импотенции назовет.
Сел Пумпурс и эпос написал, а главного героя, спасающего весь
латышский народ от врагов волосатыми ушами наделил. Только
легче ему от этого все равно не стало: критики очень
возмущались тем, что у Лачплесиса мать — латышка, а отец
медведь (возможно, русский). И кричали, что ни одна латышская
женщина никогда не дала бы медведю. Даже за большие деньги.
Внимание! По многочисленным просьбам возмущенных читателей сообщаем, что в этот
эпизод вкралась неточность — на самом деле, у Лачплесиса мать — медведица,
а отец- латыш. Приносим свои извинения.
Чак и красные стрелки
Когда Александр Чак записался в Красную Армию, он просто хотел
пострелять. Но не тут-то было! В армии к нему начали приставать
латышские красные стрелки, напиши, мол, Саша про нас стих.
Сначала он отказывался, но они совсем обнаглели. Бывало, ночью
в землянке растолкают и зудят: «Пиши стих, пиши стих!» Ну куда
от них денешься? Пришлось Чаку писать. И много написал! А когда
в 1922 году вернулся в Ригу, то его местные буржуи стыдить
начали, попрекать стихами этими. Прямо проходу не давали.
По утру выйдет на улицу, а там уже буржуй караулит. Увидит Чака
и давай попрекать. Терпел-терпел Чак, да и обрился наголо.
Думал, не узнают. И стихи начал другие писать — про весну, да
любовь. А когда Советская власть в Латвию пришла, его за
безыдейность ругать начали. Тут-то старые стихи и пригодились.
А волосы так и не выросли.
Упит и Упит
Было время, когда в Латвии жили два писателя по фамилии Упит. И их все путали: и издатели, и читатели. Приходит как-то Андрей Упит в кассу за гонораром, а ему говорят: «Какие деньги? Упит уже все забрал». А это, оказывается, Эрнест два гонорара сразу получил. Писатели в то время на природу творить ездили, особенно Скривери им глянулись. Вот и Упиты туда повадились. Первое время местные крестьяне их тоже путали. А потом заприметили — Андрей, тот все норовит в поле выйти. Сядет на камушек и думает. А Эрнесту, хлебом не корми, дай к березе прислонится. Приникнет к стволу и загогулины в блокноте царапает. Вот тогда-то крестьяне, чтоб не путаться, Эрнеста «Бирзниеком» прозвали. И так это писателю понравилось, что он прозвище перед своей фамилией поставил. Тогда и путать Упитов перестали.
Меркель и крестьяне
Гарлиб Меркель очень любил латышей. Без них даже за стол не
садился. Бывало, пора обедать, а он не садится, слугу зовет.
Сходи, мол, приведи мне, какого-нибудь латыша, да побыстрее, суп
стынет. Приведут ему латыша, он его за стол пригласит и давай
выспрашивать. Тот только ложку ко рту поднесет, а Меркель ему:
«А чем у вас на хуторе крыши кроют?» Пока латыш рассказывает,
Меркель слушает, да ест. Только латыш закончит и опять за ложку
возьмется, как Меркель опять с вопросом: «А каковы у вас виды на
урожай?» Так и выспрашивает, пока все не съест. А как ужин, так
следующего латыша в гости зовет. И опять расспрашивает. Сколько
латышей у него перебывало, жуть! Потом Меркель про них книгу
написал и так и назвал — «Латыши». И так все были ему за это
благодарны! Кроме тех, кто у него за столом сидел.
Деглав и романы
Август Деглав очень любил романы писать. Бывало, что ни увидит, про то сразу роман строчит. С управляющим замком встретился, про него написал, с девушкой познакомился — про нее, у костра на Лиго посидел, сразу два романа опубликовал — «Меж двух огней» и «Пламя». Пошел он как-то на митинг патриотов, дай, думает, и про них напишу. А патриоты как увидели, что кто-то стоит и все записывает, так и накостыляли ему, за шпика приняв. Обиделся Деглав и решил про патриотов больше не писать. Пойду, думает, в какую-нибудь хорошую семью. Люди интеллигентные, авось не обидят. И пошел по лучшим семействам. Несколько посетил, а потом слух пронесся, что он все записывает. А кому охота свой сор из избы выносить. И больше Деглава никуда не пускали. Нет, говорят, никого дома. Уж он просит-просит, а привратник ни в какую. Так и умер Деглав от огорчения, а роман недописанным остался.
Баронс и дайны
Кришьянис Баронс, когда в Москве учительствовал, очень скучал. И всякому собеседнику рад был. Бывало, соберет компанию, сидят, выпивают, анекдоты рассказывают, истории всякие. А Баронс молчит, знай, чужие рюмки наполняет, а сам под столом все на салфетках записывает. И столько у него этих салфеток набралось, что пришлось специальный шкаф заказывать. Думал Баронс, думал, что с этим добром делать: и выбросить жалко, и место занимает. И решил все это книгой издать, а чтоб авторы гонорар не потребовали, на латышский язык перевел. И так всем латышам эта книга понравилась, что прямо народной стала. И когда Баронса спрашивали, откуда он материал для книги черпал, он так и говорил: «У народа». А у какого, не уточнял.
Кирхинштейн и звери.
Председатель правительства Советской Латвии в 1940-м году Август
Кирхинштейн когда-то был простым ветеринаром и о политике не
думал. Когда разразились революционные события 17-го года,
латышские большевики стали искать для себя врачей. А никто не
хотел к ним идти: все боялись и отказывались. Прийдут к какому
профессору, а тот: «Господа, вы звери!» и ручками машет. Ну
расстреляли одного, другого, и поняли, что таким образом
проблему не решишь. Так бы всех докторов перебили, если б в
медицинском обществе не вспомнили про Кирхинштейна. «Кто, -
говорят, — у нас животными занимается? Кирхинштейн? Вот пусть
и идет Стучку лечить». И так Кирхинштейн полюбился латышским
большевикам, что они потом его профессором сделали. Даром что ветеринар!
Аспазия, Райнис и скрепки
Когда Райнис стал стареньким, он во время работы начал ронять
то скрепки, то карандаши, то ручки. А то возьмет еще листки
рассыплет или чернила разольет. Аспазия ругалась, но делать-то
нечего — приходилось лезть под стол собирать. И Райнис тоже
лез. С виноватым видом. Бывало оба лазают под столом
час-другой,пока все не соберут.
Однажды, как на грех, звонок в дверь. Горничная открыла, а это
Плудонис с Блауманисом свежие пумперникели к чаю принесли. «Где
Янис?» — спрашивают горничную. А та отвечает: «Работает, мол,
пройдите в кабинет». Подошли Плудонис и Блауманис к дверям, а
оттуда какая-то возня и покряхтывание. А потом и сам хозяин
выходит: борода растрепана, лицо красное, и рубашка из штанов
вылезла. А за ним Аспазия — корсет поправляет.
Переглянулись тут Плудонис и Блауманис и подумали: «А старик-то
наш еще ого-го!» И очень зауважали его после этого.
Упит и очки
Во время войны Андрей Упит жил в России, в селе Кстинино
Кировского района. Местные крестьяне его недолюбливали,
подозревая в кознях и за глаза называя фашистом. Бывало идет
Упит в лавку за керосином, а бабы за спиной шепчутся, немчурой
поганой обзывают. А Упит делал вид, что ничего этого не
замечает, знай себе роман пописывает. Только однажды изба, где
он квартировал, возьми и сгори. И Упит исчез куда-то. Потом
уже, вернувшись в Латвию, рассказывал, что, дескать, очки на
рукопись положил, а на них солнце попало. Так пожар и
приключился.
Но крестьяне ему так и не поверили. Особенно, когда узнали, что
он за этот роман Сталинскую премию получил.
Лацис и однофамильцы
Вилис Лацис, еще когда простым писателем был, очень не жаловал своих однофамильцев. Бывало увидит, а паче прочтет что-нибудь за подписью другого Лациса, так прямо сам не свой становится: слюной брызжет, бумагу рвет, карандашами кидается. Ужас, как его забирало. И все думал он, как бы ему от однофамильцев избавиться. Но пока министром внутренних дел не стал, ничего придумать не смог. А как стал, тут-то Лацисам и не поздоровилось. Как начнет, бывало, списки для высылки в Сибирь составлять, так обязательно Лацисов больше других впишет. До смешного доходило: возьмет телефонную книжку и давай оттуда Лацисов переписывать. Так увлекся, что даже своего коллегу по правительству не пожалел, министра просвещения. А когда спрашивали, почему он так лютует, отвечал: «Лацис в Латвии может быть только один!»
Сталин и латыши
Чекисты Лацис (другой) и Петерс очень любили говорить по-латышски. Бывало, cядут на заседании Совнаркома рядышком и друг другу разные гадости про Сталина рассказывают. А потом смеются. Их спрашивают: «Над чем смеетесь, товарищи?» А Петерс говорит: «Да тут мне Мартин Янович расстрел царской семьи живописал». И давай опять хохотать. А Сталин чувствует, что врут латыши, но ничего сделать не может. Сидит, ноздри раздует, брови насупит и только трубкой — «пых-пых», «пых-пых».
Валдемар и море
Кришьянис Валдемар работал волостным писарем, а для пущего форсу любил из себя матроса изображать. Бывало, наденет тельняшку, трубку в зубы возьмет, бескозырку на лоб надвинет и давай улицы утюжить. А рундальчане его маскарад всерьез принимали, думали, что он в дальних странах бывает, диковины разные видит, да товарами заморскими кубышку набивает. Вот и стали они, один за другим, к Валдемару приходить с просьбами. То рому ямайского попросят, то сигар кубинских, то чулков французских. Так, бывало, пристанут, что сил нет терпеть. Крепился, крепился, но однажды не выдержал. Как закричит на них: «А идите вы, латыши,…!!!» Но как человек приличный, от бранного словца удержался и тихо добавил: «…в море». Так и стали латыши ходить в море. А сам Кришьянис Валдемар после этого случая в Москву уехал, где и умер.
Пушкин и граница
Когда Пушкин был совсем молодым, он любил ездить в свое псковское имение. Приедет, бывало, даже не пообедает, а сразу к латышским крестьянским девушкам бежит. Благо, до латвийских земель рукой подать. Вскоре, правда, жалобы начали от крестьян поступать. Мол, совсем барин стыд потерял — незамужние девицы одна за другой разрешаются от бремени. Когда местный управляющий попенял Пушкину на его поведение, тот только ручкой отмахнулся. Пришлось петицию в Петербург писать императору Александру. Тот подумал и канцлера к Пушкину послал. Канцлер приехал, вызвал к себе поэта и говорит: «Ты, брат Пушкин, переходишь все границы!» А Пушкин ему: «Ну, когда они еще будут-то, эти границы!» И рассмеялся.
